Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье"

Домициан, прежде чем судить его официально, захотел увидеть и допросить его наедине. Он желал, как я уже говорил, и надеялся получить от него разъяснения относительно намерений Нервы и его сообщников. Вот ответ Аполлония: «Я знаю Нерву как самого умеренного из людей, кроткого, преданного вашей службе, способного управлять важными делами, но настолько боящегося бремени власти, что он бежит от почестей. То же я думаю о Сальвидиене и Руфе: они совершенно не способны ни замышлять мятеж, ни присоединяться к заговорам других». Здесь наш философ грубо нарушает правдивость: он сам горячо убеждал упомянутых лиц conspирировать против Домициана и знал, что им не хватало не доброй воли, а смелости и удобного случая. Его панегирист, однако, не делает никаких замечаний по поводу этой лжи, считая её похвальной, исходя из опасного убеждения, что против тирана всё позволено и что законы морали не обязательны перед врагом человечества.

Домициан, недовольный ответом Аполлония, пришёл в ярость. «Значит, ты считаешь меня клеветником, – сказал он, – раз называешь добродетельными и скромными тех, кого я признал виновными в преступных замыслах против меня? Я уверен, что если бы их допросили о тебе, они не согласились бы, что ты ни маг, ни безрассудный, ни хвастун, ни корыстолюбец, ни презирающий законы. Но все ваши уловки бесполезны: я осведомлён обо всём, что происходило между вами, как если бы сам был в вашей компании». Аполлоний с поразительным хладнокровием ответил: «Государь, вам стыдно либо искать через судебные процедуры то, в чём вы уже убеждены, либо быть убеждённым в том, что ещё должно быть исследовано и обсуждено в суде. Вы несправедливее ко мне, чем мой клеветник. Он хочет вас просветить, а вы уже убеждены, не выслушав его».

Учитывая, каким Домициан предстаёт во всех памятниках античности, трудно поверить, что человек, говоривший с ним таким образом, ушёл бы с целой головой. Филострат, правда, отмечает, что император был крайне разгневан, но этот гнев вылился лишь в приказ остричь Аполлонию волосы и бороду, снова заключить его в тюрьму и заковать в кандалы. Аполлоний довёл его до бешенства, насмехаясь над наказаниями. На приказ о бритье он сказал: «Я не ожидал, что мои волосы и борода подвергнутся риску в этом деле». По поводу цепей он обратился к императору, назвавшему его магом: «Как, – сказал он, – если я маг, вы надеетесь заковать меня?» Эти оскорбительные выходки остались безнаказанными, и дополнительная ярость, которую они вызвали у Домициана, вылилась лишь в слова.

Аполлоний пробыл в кандалах всего два дня, и за это короткое время Филострат приписывает ему два примера хвастовства. Шпион императора, притворяясь сочувствующим, спросил, как его ноги выдерживают тяжесть оков. «Не знаю, – ответил Аполлоний, – ибо мысли мои далеко». Второй случай ещё невероятнее и, если бы он был правдой, превосходил бы законы природы. Дамис в отчаянии видел лишь близкую смерть для себя и своего учителя; Аполлоний успокоил его, предсказав, что их не казнят. «Когда же вы освободитесь от цепей?» – спросил Дамис. «Если вы спрашиваете о приказе, – ответил Аполлоний, – то это случится сегодня. Если же о том, что зависит от меня, – то сейчас». С этими словами он вынул ногу из оков, а затем вставил обратно. Дамис – единственный свидетель этого чуда; и whether он выдумал его или, что вероятнее, стал жертвой хитрости своего учителя (возможно, подпилившего цепи), любое предположение легче принять, чем его рассказ.

В тот же день в полдень начало сбываться предсказание Аполлония. К нему явился офицер и объявил, что император приказал снять с него оковы и вернуть ему прежние условия содержания в тюрьме, пока не будет заслушана его защита, что должно было произойти примерно через пять дней.

На следующий день Аполлоний отпустил Дамиса, приказав ему ждать его в Путеолах, напротив острова Калипсо [18]. Заметим в скобках, что местоположение острова Калипсо остается крайне спорным среди самых учёных географов, и никто не помещает его близ Путеол; но Филострат не вдаётся в такие тонкости. Дамис отправился сухопутным путём в указанное место и потратил на дорогу три дня.

Аполлоний был вызван на суд в назначенный день и получил приказ явиться для защиты перед императором, в присутствии всей римской знати. Домициан, надеявшийся из речей философа извлечь доказательства против Нервы и тех, кого он считал его союзниками, был рад выставить якобы законные и веские основания для расправы над столь знатными особами. Аполлоний предстал перед этим грозным судилищем с невозмутимостью, не знающей равных. По пути из тюрьмы он спокойно беседовал с писцом, который его вёл, даже отпуская довольно холодные шутки – ибо остроумием он не блистал. Но ещё удивительнее было то, что он демонстрировал презрение к императору, не удостаивая его даже взглядом. Обвинитель обратил на это внимание и потребовал, чтобы он взглянул на того, кто является богом вселенной. Аполлоний же поднял глаза к небу, давая понять, что обращает свои взор и почтение к Юпитеру.

Суд проходил весьма необычным образом. Аполлоний подготовил длинную защитительную речь, которую Филострат приводит в своей восьмой книге, но ему не пришлось ею воспользоваться. Ни обвинитель не выступил против него, ни обвиняемый не нуждался в пространной речи. Сам император задал Аполлонию четыре вопроса, касающихся предъявленных ему обвинений, и философ удовлетворил его краткими ответами.

– Почему вы выделяетесь среди других своей одеждой? – спросил Домициан.

– Земля, которая меня питает, меня и одевает, – ответил Аполлоний, – а несчастных животных я оставляю в покое.

Затем Домициан спросил, почему он позволяет называть себя богом. Тот ответил, что всякий добродетельный человек удостаивается этого титула. Мы уже видели, что этот столь же нелепый, сколь и кощунственный язык он перенял у индийских философов, хотя и смягчает его в упомянутой мною апологии. Там он оправдывается, говоря, что между Богом и человеком есть связь, сродство и подобие; что мудрец обладает некоей божественностью, и другими выражениями, допускающими благочестивое толкование. Но он категорически отрицает, будто какой-либо город постановлением собирался приносить ему жертвы. Однако факт остаётся фактом: он публично позволял себя обожествлять. Доказательство тому – беседа, приведённая Филостратом [19], между нашим философом и военачальником, который вскоре после прибытия Аполлония в Рим заговорил о воздаваемых ему почестях.

– Кто же мне поклонялся? – спросил Аполлоний.

– Я, – ответил военачальник, – будучи ещё ребёнком, поклонялся вам в Эфесе, когда вы избавили нас от чумы.

Аполлоний признал этот факт и одобрил его.

– Вы поступили правильно, – сказал он, – и город Эфес, который я спас, тоже.

Кто не увидит в этих увертках надменного обманщика, чья святотатственная тщеславность льстилась божественными почестями, но который, будучи обличён в столь гнусном преступлении, пытался укрыться за двусмысленными толкованиями и уловками?

Та же двойственность поведения и речи проявляется в вопросе об эфесской чуме, которая составляла третье обвинение против него. В Эфесе он позволил поклоняться себе как спасителю города. Но на допросе у Домициана он, как я уже отмечал, предстаёт всего лишь мудрецом, чья умеренность в жизни позволяет ему раньше других почувствовать приближение беды, а честь исцеления приписывает Геркулесу.

Оставалось четвёртое обвинение, касавшееся связи Аполлония с Нервой и другими сенаторами, о которых я говорил. Когда дошло до этого пункта – самого важного для Домициана, – Филострат [20] хочет, чтобы мы поверили, будто император смутился и растерялся. Он долго молчал, много размышлял, казался охваченным противоборствующими мыслями. Наконец, не называя Нерву и не подавая признаков гнева, он задал коварный вопрос:

– Когда вы в такой-то день вышли из дома и отправились в поле, кому вы принесли в жертву того ребёнка?

Ответ Аполлония был загадочен. Приняв тон учителя, поправляющего ребёнка, он сказал:

– Что вы говорите? Если я вышел из дома в указанный вами день, значит, я совершил жертвоприношение, в котором меня обвиняют.